В связи с праздничными днями все заказы будут отправляться с 11 мая
Борис Майоров. «Я смотрю хоккей»
Продолжаем публикацию отрывков из первой книги Бориса Майорова, увидевшей свет в 1970 году.
Борис Майоров. «Я смотрю хоккей»



ПЕРВАЯ ЧАСТЬ
ВТОРАЯ ЧАСТЬ
ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ
ЧЕТВЁРТАЯ ЧАСТЬ

Наверное, нет такого спортсмена, которого бы не интересовали люди, пишущие о нас. Еще не познакомившись с журналистом лично, а прочитав лишь его репортаж, особенно если в нем хвалят или ругают тебя, ты уже мысленно рисуешь портрет этого человека, стараешься представить себе его внешность и характер. Конечно, тот, кто к тебе доброжелателен — он и умен, и интеллигентен, и пишет здорово. Другой же, который тебя раскритиковал или вообще высказал соображения, расходящиеся с твоими, заранее представляется глупцом и невеждой.
Тренеры крайне ревниво относятся к каждому печатному слову в адрес их команд. И обычно не стесняются в выражениях, давая оценки отчетам об играх в газетах.
Однако, что там говорить, наши репутации, наша популярность, отношение к нам публики — все это в руках журналистов. И потому мы не можем не испытывать к этим людям пристального интереса, не оценивать их труд особенно строго и, может быть, даже несколько предвзято, не следить за каждым их словом более чем внимательно, хотя все это скрыто маской безразличия и некоторой насмешки над пишущей братией: «Кто умеет играть — играет, кто не умеет — пишет».
Лично мне не приходится обижаться на невнимание прессы к своей особе. Еще бы, два брата-близнеца, играющие в одной команде на правом и левом краях, — находка для репортера. Нам было по 16 лет, когда наши имена — имена двух футболистов дворовой команды — впервые появились в газете. О нас рассказал в крошечной заметке «Московский комсомолец». Еще через пару лет меня упомянули в «Комсомольской правде», перечисляя после окончания хоккейного сезона фамилии перспективных молодых игроков.

…Едва закончился чемпионат мира 1959 года в Праге, как в Москву пожаловала именитая гостья — сборная команда США, только что выступившая на этом чемпионате. Сразиться с ней доверили молодежной команде, в состав которой входили и Старшинов, и мы с братом Женей. Нам дважды пришлось сыграть с американцами, оба раза выиграли, причем из десяти шайб, побывавших в американских воротах, семь забросила наша тройка. Нас хвалили, поздравляли. А наутро я встал пораньше и помчался к ближайшему киоску за газетами. Я торопился не зря. Не было газеты, которая не упомянула бы в рассказе об играх с американцами нас троих. Я был на седьмом небе.
Но только несколько дней спустя постиг я подлинную силу печатного слова. Это сейчас переполненные трибуны Дворца спорта на матчах «Спартак» — ЦСКА вещь обычная. А тогда «Спартака» никто всерьез и не принимал. Мы не только не боролись за медали, но и не претендовали даже на место в первой десятке. И в родных-то Сокольниках смотреть нас ходили лишь знакомые да наиболее беззаветные болельщики «Спартака». И вот переполненный Дворец спорта, и толпа у входа, и то самое «нет ли лишнего билетика?», которое отличает выдающийся матч от рядового. Что случилось? Оказывается, это дело рук журналистов. Стоило им похвалить нас, и толпа спартаковских болельщиков ринулась на стадион в надежде присутствовать при возрождении своей команды.
Тот матч мы проиграли, но проиграли вполне достойно — 1:3. К тому же эту единственную спартаковскую шайбу забросила наша тройка, точнее — Слава Старшинов. Думаю, что свою роль, и немалую, в этом пока более чем скромном успехе команды сыграла поддержка публики, которую привели на стадион журналисты.
А вскоре мне открылась и другая сторона медали. Оказывается, газета может не только прославить. Мы играли в Челябинске с местной командой «Трактор». Я проштрафился (теперь не помню уж чем) и заработал десятиминутное удаление. Женька и Славка проштрафились тоже. Меня тогда такие взыскания особенно не беспокоили: я их получал за сезон сколько угодно. Но после игры в гостинице меня подозвал к себе Иван Васильевич Адамович, наш администратор, отвел в сторону и таинственным шепотом произнес:
— Ты что там натворил? Тут Пахомов, корреспондент «Советского спорта» из Москвы, о тебе расспрашивал. Говорит, что будет писать о ваших фокусах.
Такого оборота дела я не ожидал никак. Очень уж не хотелось в газету, да еще в таком виде. Внутренне я весь кипел: ну что я в конце концов такого наделал, чтобы меня позорили на весь мир? Подумаешь, десять минут… Других на десять минут никогда, что ли, не выгоняли? Чего ж он о других не писал? А Майоров проштрафился, так сразу и в газету!..
— Пойду попробую с ним потолковать, — успокоил меня Адамович. — Может, уговорю.
Я весь вечер нервничал и немного успокоился лишь тогда, когда пришел Адамович и сказал мне:
— Обещал подумать. Наверно, не будет писать.
Наш администратор ошибся. В следующем номере «Советского спорта» я был героем корреспонденции о челябинском матче. Разумеется, героем отрицательным.

F-Z-29.png

…Прошли с тех пор многие годы. Мы с Владимиром Пахомовым давно и хорошо знакомы. Но и сегодня я по старой привычке смотрю на его подпись в газете с некоторым опасением. А тогда я не мог прочитать ни одной его строки без гнева и возмущения. Я выискивал в них ошибки и был несказанно рад, когда их находил. Я считал его дилетантом в спорте, невеждой и своим личным врагом.
Прошло еще немного времени, и число «личных врагов» моих сильно возросло. Я попал, попал прочно и надолго, в катеюрию злостных нарушителей игровой дисциплины. А кто во всем виноват? Все они же, журналисты. Помню, после очередного десятиминутного удаления меня вызвали на заседание спортивно-технической комиссии и дисквалифицировали до конца сезона (к счастью, дело было весной, и нам оставалось доиграть всего два матча). На заседание пришел какой-то парень моего возраста, которого я сперва и не заметил.
— Анатолий Салуцкий, «Комсомольская правда», — представился он.
Говорил Салуцкий со мной очень сурово и почему-го на «ты». Придя через пару дней на занятия в институт, я узнал, что он побывал и там, разговаривал со старостой и комсоргом группы, выяснял, как я веду себя на семинарах и лекциях, здороваюсь ли с товарищами, не груб ли, не зазнался ли, как воспитан. Все это меня возмутило ужасно. Какое ему до этого дело! И, провинившись в очередной раз на площадке, я обычно думал: «Вот опять теперь этот самый… (его фамилию мне даже мысленно произносить не хотелось) тиснет заметку. Ему что — гонорар идет, и ладно».

Так развивались мои отношения с прессой. Когда журналист обращался ко мне с каким-нибудь вопросом, я вежливо и бесстрастно ему отвечал, но в душе скрывал вражду и холод: «Скажешь что-нибудь не так, а он и прицепится к слову, да еще переврет все, потом иди доказывай, что ты не верблюд». В каждом из них я хоть и не показывал виду, но различал своего потенциального врага.
Если б я мог в ту пору посмотреть на себя со стороны! Наверно, я бы вспомнил Городничего и его слова о «щелкоперах и бумагомарателях разных». Чем, собственно, были виноваты передо мной названные или другие журналисты? Я стал взрослей, спокойней, а главное, познакомился со многими из них поближе и отлично понимаю, что они просто выполняли свой профессиональный долг, делали свою работу, а не искали повода расправиться со мной.
А может, понял я все это не потому, что стал рассудительней, а потому, что лишился прежних недостатков и перестал быть объектом постоянной критики? Вполне возможно.
Но вы ошибаетесь, если думаете, что теперь, когда я сам побывал в репортерской среде, когда узнал многих журналистов как следует, у меня нет к ним претензий. Можно простить недостаточное знание предмета — оно придет со временем, можно понять допущенную в спешке ошибку — а разве мы на поле мало ошибаемся?
Ошибиться может каждый. Но ошибка ошибке рознь.
Как часто приходится в репортажах читать безапелляционные строчки, обвиняющие того или иного хоккеиста в эгоизме, самоуверенности, трусости и прочих смертных грехах! Читаешь и диву даешься: откуда это репортеру известно? Со мной он не говорил, с товарищами по команде не беседовал, тренера не спрашивал. Ему, видите ли, показалось, что хоккеист проявил трусость. Мало ли что может показаться…
Если ты не уверен в этом — нет, не на сто — на двести процентов — лучше не пиши. Люди, ежедневно пишущие в газету, как-то забывают или перестают думать о том, что любое их слово расходится миллионными тиражами, что его читают жены, дети, любимые, сослуживцы тех, о ком они пишут.
Не думайте, что во мне говорит какая-то личная обида. Меня пока, к счастью, от такой критики бог миловал.

Но разве может тот же Вениамин Александров простить обиду, которую нанес ему один корреспондент, обвинив его после нашего поражения от шведов на чемпионате 1963 года в трусости? Это Александрова — того самого Александрова, который забил за время своей карьеры множество голов в ворота канадцев, чехословаков, тех же шведов. Разве такое по силам трусу? Но это понимают не все. А как он, Александров, может объяснить это людям? Как смыть позор, нанесенный несправедливым и страшным оскорблением? Не на дуэль же, в самом деле, вызывать обидчика…
На Олимпийских играх в Гренобле мы проиграли сборной Чехословакии. Впервые после поражения от шведов в 1963 году ушли с поля побежденными. Как же обрушились на нас на следующий день некоторые газеты! Нас упрекали в безволии, в неумении и нежелании бороться за победу, мы в корреспонденциях выглядели какими-то хлюпиками, не умеющими собраться и постоять за себя. А ведь еще вчера мы, пятикратные чемпионы мира, были, по словам тех же самых журналистов, «непобедимой ледовой дружиной», «не знающими страха рыцарями», «героями ледовых баталий». Куда же все это в один день девалось? Каким образом герои и рыцари вмиг превратились в безвольную и неумелую толпу эгоистов?
А еще через день мы стали олимпийскими чемпионами — и снова чудесное превращение. Мы опять «дружина», «гвардия», «герои». И портреты игроков и тренеров на первых страницах тех самых газет, которые вчера осыпали нас упреками.
Поверьте моему опыту: спортсмен, мечтавший о победе и готовившийся к ней годы, не может за нее не бороться. Неверно составленный план, недостаток сил или мастерства, ошибки — другое дело. Но то промахи, а не преступления. За них бывает обидно, порой до боли, но не стыдно…
Об эгоистах и людях аморальных писать надо. Но тут уж доказательства самые неопровержимые — на стол!
Вот видите, как бывает: вместо того чтобы рассказать о журналистах, о сложном и тяжком труде этих людей, которых с совершенно новой стороны открыл мне Стокгольм, я начал с критики и поучений — как и о чем им писать… Да нет, никого поучать я не собираюсь. Я пишу то, что думаю. По отношению к друзьям это обязанность.


Продолжение следует

Литературная запись Евгения Рубина

27 февраля. «Спартак» - «Локомотив». Матч в честь Бориса Майорова. Билеты на сайте tickets.spartak.ru

Матч «Спартак» - «Локомотив», посвященный 80-летию легендарного нападающего Бориса Майорова, пройдёт при поддержке ООО «Субару Мотор», официального дистрибьютора автомобилей «Subaru» в России и Республике Беларусь.
«Спартак» и «Субару Мотор» искренне благодарят Бориса Майорова за огромный вклад в развитие отечественного и мирового хоккея и приглашают болельщиков на арену в «Парк Легенд», чтобы всем вместе признаться в любви знаменитому спартаковцу и подарить ему незабываемый хоккейный вечер.

«Subaru» – легендарная марка динамичных, безопасных и надежных автомобилей.
Подобная репутация — результат применения уникальных инженерных решений, совершенствуемых «Subaru» на протяжении десятилетий, — горизонтально-оппозитный двигатель Subaru Boxer и симметричный полный привод Symmetrical AWD.